Вероятно, это было его слабодушием, или самоедским упрямством — ему было безразлично, какую формулировку ни принять. Но он и теперь слабодушничал, не имея решимости взять этого мальчишку за шкирку и отвести в гарнизон или, что было бы куда проще и безболезненнее, вообще не ввязываться в это дело. Оставить пакет с едой и уйти бы, ведь он ничего не обещал солдату — только накормить. Но возбуждалось в нем и другое — подспудное и истинное, в чем ему тяжело бывало сознаться самому себе, — самодовольство, которое, может быть, и служило настоящей причиной его характера — жертвовать чем-то было приятно, было сродни ощущению сладкой сытости.

Скосов еще ничего не успел придумать, никакого будущего, он просто, как всегда, ринулся с головой в предстоящую неизвестность. А Глушков, полусонно сидевший рядом, видел, как лицо этого человека, красное от сигаретного уголька, дрогнуло и, кажется, улыбнулось.

— А что же потом? — спросил Скосов.

Глушков громко заворочался, и Скосов добавил с мрачноватой ухмылкой:

— Наломал дров и молчишь…

— А что потом? — вдруг, невольно хихикнув, откликнулся солдат. — Я бы потом поспал…

Скосов удивился:

— Смотрите на него: ожил. Шутник хренов… Поспал бы… А колыбельную тебе не спеть? — Он включил фонарик, посветил в сморщившееся лицо солдата. — Как дальше жить думаешь?

Глушков отвернулся от фонарика, сказал тихо и упрямо:

— Я назад не вернусь…

— Не вернешься, — передразнил Скосов. — В лесу поселишься?

— Хотя бы и в лесу…

Скосов покачал головой:

— Посадят тебя, балбеса, за стрельбу. Кого-то там стеклом порезало, в санчасть угодил. Начальству стало известно.

— Не посадят, — буркнул Глушков. — Я не вернусь…

Скосов поднялся, стал отряхиваться от налипшего на одежду мусора.

— Вставай. Пойдем.

— Куда? — насторожился Глушков.